Когда тело перестаёт быть целым

Почему искусство XX века так настойчиво разрушает привычный образ человеческого тела? В этой статье попробуем посмотреть, что стоит за фрагментацией фигуры у Пикассо, де Кунинга и Бэкона и почему именно распад формы оказывается таким выразительным художественным языком. Психоаналитический взгляд позволяет увидеть в этой фрагментации не только художественный приём, но и образ более глубокого переживания: хрупкости границ, неустойчивости «Я» и нашей постоянной потребности вновь собирать себя в целое.

Текст: Полина Красильникова

Человеческое тело — одна из самых устойчивых и узнаваемых форм. Иногда достаточно нескольких линий, чтобы наш мозг начал достраивать части до целого. Возможно, именно поэтому изображение тела, которое перестаёт подчиняться привычной анатомии, так легко вызывает тревогу: оно нарушает не только форму, оно задевает наше собственное представление о целостности.

Психоанализ с самого начала связывал с телом переживание собственного «Я». Фрейд писал о телесной природе «Я». Лакан считал, что ощущение собственной целостности не дано человеку изначально, а формируется через узнавание себя как единого тела. Но за этой кажущейся цельностью, согласно Лакану, сохраняется более раннее переживание раздробленности. Искусство XX века постоянно возвращается именно к этой точке: что происходит, когда человеческая форма перестаёт удерживать человека?

У Пабло Пикассо это происходит прежде всего со зрением. В «Авиньонских девицах» тело ещё присутствует целиком, но уже разрушен привычный способ его видеть. Фигуры собраны из плоскостей, углов, несовпадающих ракурсов. Лицо может существовать по одним законам, корпус — по другим. Пространство уже не поддерживает фигуру, а дробится вместе с ней.

 
Пабло Пикассо «Авиньонские девицы» (1907). Источник

Кубизм часто объясняют как отказ от единой перспективы, как попытку показать предмет одновременно с разных сторон. Но психоаналитически здесь интересен другой вопрос: насколько вообще устойчив тот образ человека, который мы считаем целым? Мы привыкли думать, что видим тело как нечто завершённое. Пикассо показывает: целостность зависит от точки зрения. Стоит разрушить привычную систему координат и тело перестаёт быть самоочевидным.

У Виллема де Кунинга распад происходит уже иначе. В «Woman I» человеческая фигура пока ещё считывается без труда: глаза, рот, грудь, руки. Но она уже не может окончательно отделиться от живописной материи. Контуры возникают и исчезают, тело захватывается мазками, фон проникает внутрь фигуры, а сама фигура как будто пытается вырваться из массы красок.

 
Виллем де Кунинг «Женщина I» (1950-1952). Источник

Здесь особенно интересно переживание границы. Психика тоже нуждается в границах: между «Я» и «не-Я», внутренним и внешним, своим и чужим. В нормальном опыте мы почти не замечаем этой работы. Нам кажется естественным, что тело заканчивается кожей, а личность — собственным «Я». Но тревога часто возникает именно там, где эти границы становятся ненадёжными.

У де Кунинга фигура существует как усилие. Она пытается удержаться, но её постоянно тянет обратно в хаос живописи. Возможно, поэтому такие работы одновременно притягивают и беспокоят: зритель видит не готовое тело, а сам процесс его собирания. Целостность здесь больше не состояние, а действие.

У Фрэнсиса Бэкона эта хрупкая граница становится ещё менее устойчивой. Его фигуры не просто представлены с разных точек зрения и не только растворяются в окружающей среде. Они деформируются так, словно сама человеческая форма не выдерживает интенсивности переживания.

 
Фрэнсис Бэкон «Три этюда к фигурам у основания распятия» (1944). Источник

Лицо у Бэкона может превратиться в смазанный след, рот — в отверстие или крик, тело — в массу плоти, которая сохраняет человеческие признаки, но постоянно грозит перейти во что-то другое. Иногда фигура кажется почти животной, иногда — почти бесформенной. Человек ещё узнаваем, но узнавание уже не приносит спокойствия.

Именно здесь психоаналитический взгляд особенно продуктивен. Он позволяет не спрашивать, «что художник хотел этим сказать», и тем более не ставить диагноз автору. Гораздо интереснее другое: почему разрушение человеческой формы вызывает у нас столь сильный отклик?

Возможно, потому что образ целого тела связан с гораздо большим, чем анатомия. Он связан с представлением о непрерывности собственного существования. «Я» — тот же человек, который проснулся утром; моё тело принадлежит мне; мои мысли, чувства и желания каким-то образом образуют единую личность. Большую часть времени эта внутренняя конструкция кажется естественной. Но психоанализ показывает, насколько она сложна и насколько много в человеке противоречивого: любовь может соседствовать с агрессией, вожделение перетекать в страх, потребность в близости смениться желанием исчезнуть. Фрагментированное тело делает эту противоречивость видимой.

У Пикассо рушится единая точка зрения: человека невозможно увидеть раз и навсегда из одной позиции. У де Кунинга становится зыбкой граница между фигурой и окружающим пространством: чтобы оставаться собой, телу приходится сопротивляться растворению. У Бэкона под угрозой оказывается уже сама форма: человек может перестать совпадать с привычным образом человека.

Но самое интересное в этих произведениях не само разрушение, а наше сопротивление ему. Мы продолжаем видеть тело даже там, где оно почти исчезло. Мы собираем лицо из фрагментов, достраиваем фигуру, ищем глаза, рот, конечности. Психика словно отказывается оставить человека разобранным.

В этом смысле фрагментация в искусстве может говорить не только о распаде. Она одновременно обнаруживает нашу потребность в целостности. Иногда, чтобы увидеть, насколько сильно мы зависим от идеи единого «Я», нужно столкнуться с изображением, где это единство нарушено.

И тогда вопрос искусства становится неожиданно личным: нам уже не столь интересно, почему художник разрушил тело, а почему нам, зрителям, так важно снова его собрать.

Возможно, потому, что человеческая целостность не дана нам однажды и навсегда. Мы непрерывно создаём её из памяти и телесных ощущений, сканируем через взгляды других людей. Или собираем из желаний и страхов. То, что мы называем собой, оказывается не монолитом, а сложной конструкцией, сохраняющей форму лишь потому, что мы собираем её снова и снова.